Егорий матвеевич
(Рассказчик – Егорий Матвеевич, мальчишкой был участником многих событий и приключений, ныне – почтенный бакалейщик, отец семейства. 1870-е годы)
В нашем царстве-государстве, не на небе среди туч, не среди Гималайских круч, а на самой что ни на есть Сибирской земле, жил-поживал в давнишние времена, один поселянин. Омычем его звали. Почему так? А кто ж его знает? Омыч да Омыч, как прозвали, так и отзывался.
А что? Имя хорошее, круглое, само на языке катается, само с него и скатывается. Был тот Омыч своему имени под стать, крепенький да ладный, словно грибок-боровичок на лесной полянке. Был он не стар, но и не молод, а в самой поре. Вот так поглядишь на него и скажешь: так вот ты какая, эта самая пора. Имел он волос кудрявый, бороду густую да шелковистую, прищур глаз зеленых добрый да лукавый. Почему лукавый? Да все потому, что был этот поселянин-боровичок на затеи и выдумки горазд. Иной раз такое удумает да учудит, что хоть стой столбом, а хоть от смеха валяйся. За эти проделки вся ребятня его и любила, просто души в нем не чаяла. Как завидят его, так и бегут к нему гурьбой. «Омыч, Омыч! – кричат. – Возьми нас с собой, без сетей рыбу ловить!» Или вот так: «Омыч, Омыч, постой, теплый дождик нам устрой!». А Омыч, так того обитателя наших мест звали, как услышит ребячьи голоса, так давай бежать, босыми пятками сверкать. Бежит, смехом заливается да и кричит еще: «Кто меня догонит – подставляй ладони». Ребятня, что есть духу за ним, бегут, а догнать не могут, тут Омыч, разворачивается и к ним уже сам бежит, руки расставив. Подбежит и давай колесом ходить да коленца смешные выкидывать, а потом уж станет с ребятней хороводы водить. А когда наиграется, навеселится всласть, в карман лезет и каждого одаривает-угощает, приговаривая: «Кто играет в салочки, тому леденец на палочке». Никто не знает, откуда он такой взялся, одни говорят, что с Севера пришел, другие – что с Юга к нам добрался, а третьи и вовсе думают, что он всегда тут жил. Почему всегда? Да потому, что взрослеет ребятня, кто в служивые казаки идет, кто рожь да ячмень сеет, кто за торговый промысел берется – дел-хлопот невпроворот. Потом уж хозяйством обзаводятся, семьями прирастают. А дети, точно также, как и родители их, за Омычем по Иртышному берегу гоняются или в березовых околках, собравшись кругом, картоху на углях пекут. А потом уж и внуки их. Бегут года, идут века, течет Иртыш-река, а Омыч тут как тут. Продолжается жизнь, да только Омыч не старится, всегда в своей поре. А еще вспоминается вот что: знавал этот самый Омыч, великое множество бывальщин и небылиц, шуток с прибаутками да пословиц с приговорками. Бывало, сядет на крылечке своего домика, такого же как и он сам – крепенького да ладного, бревнышко к бревнышку сложенного, и давай рассказки рассказывать – заслушаешься, замечтаешься, да и заснешь невзначай. А потом, когда проснешься, глядь, а ты уже у себя в избе, на печке лежишь... Вот же диво! Встанешь споро, на лицо водицы из ковша плеснешь, рубаху подпояшешь и бежишь по росистой траве, чтобы сказку-рассказку дослушать, что Омыч, сидя на своем крылечке, сказывал. Прибегаешь к заветному уголку, глядь, а нет никакого крылечка, и домика след простыл, ушел, знать, Омыч с места насиженного и избушку свою унес. В кармане. Где теперь его искать? Возникал же домишка этот сам по себе и по велению Омыча в разных местах: то на островке посреди Иртыша, то в камышах у заводи, то в рощице березовой, а то и просто среди степи. Вот так и бывало всякий раз, нет-нет ничего, а потом моргнешь глазом, глядь, стоит перед тобой избушка, и Омыч на крылечке своем сидит и кота своего огроменного, по имени Тимофей Котофеевич, за ухом чешет. Знатный, надо сказать был тот кот, Тимофей Котофеевич, вальяжный да авантажный. Степенный, как генерал военный, – усы вразлет, хвост на отлет, когти наперечет. Любил тот кот сметану, ну так кто ее не любит, а еще сказки слушать, что Омыч рассказывает. Но вот диво, иной раз сказывает сказку Омыч, да запнется невзначай, затылок чешет, а Тимофей Котофеевич возьмет да и подмурлыкнет что-то Омычу на ухо, Омыч так руками всплеснет и скажет: «Вот-вот, точно так оно и было», и давай дальше кружева плести. Запомнилась мне одна такая сказка, что Омыч рассказывал, а Тимофей Котофеевич ему подмурлыкивал.
***
А дело было так: однажды, в незапамятные времена, так Омыч говорил, выдалось лето жаркое да засушливое. На небе ни тучки, дождичком и не пахнет, на улицу выйдешь, солнце в темечко киянкою деревянной лупит да глаза слепит. Пить хочется, спасу нет. Выйдешь к Омке напиться, ан нет, мелеет Омка, також водицы просит. Уже и дно кажет, а на дне рыбы малые и большие рты раскрывают, тоже, видно, пить хотят. Никогда такого не было, чтобы мелела Омка, даже в самое что ни на есть жаркое лето, а тут такая беда. Урожай пропадет, голод придет, народ с этих мест уйдет, что будешь делать? Без народа как жить, с кем Омычу будет дружить? А тут еще слух прошел, что неспроста эта сушь, знать, завелось среди Васюганских болот, откуда Омка свой путь-начало берет, чудище водохлёбное. Прильнуло оно к истоку и знай себе дует воду в себя, как в бездонные закрома. А может, это и не чудище вовсе, а басурмане какие светлый источник камнями забросали, чтобы Омская вода вся перевелась, людей без хлебушка оставив. Почесал Омыч затылок, посоветовался с Тимофеем Котофеевичем, щелкнул пальцами и решил, что пора в путь собираться. Омское озеро расчищать, омский люд от засухи избавлять, Иртыш от безводья боронить. «Слабый сомневается, а сильный за дело принимается», – так Омыч про себя решил и стал к дальней дороге готовиться. А что тут готовиться, Омычу собраться – только подпоясаться. Шило да мыло, нож засапожный да баул дорожный вот и все снаряжение. Вышел Омыч поутру, поклонился на все четыре стороны, избушку в карман припрятал, а Тимофея Котофеевича на поводок взял. «Не может быть такого, чтобы коты на поводке ходили», – скажете вы. Так то простые коты не ходят, а Котофей Тимофеевич ой как непрост был! Ну, да вы еще сами убедитесь! Идут они себе и идут, разговоры ведут, а как устанут, так и на месте встанут. Тут Омыч Тимофея Котофеевича на волю-охоту отпускает, а сам костерок разжигает. И пяти минут не пройдет, а Тимофей Котофеевич уже себе добычу в зубах несет, а Омычу подарки. Посидят, повечеряют они вдвоем, по-походному, наскоро, и спать ложатся, чтобы, значит, опять с утра дорогу продолжить. Только сначала Омыч вкруг стоянки своей походной обережки всякие ставит, что в бауле у него припасены, чтобы, значит, никто их светлейший покой не нарушил. Выспятся они с Тимофеем Котофеевичем и засветло вновь в путь отправляются. Не ждет время, мелеет Омка, вот-вот совсем ее не станет, а значит идти-торопиться надобно.
Тут не мешало бы сказать, как и Омыч говорил, что Васюгановские болота в те времена были мало что местом дальним, но еще и гиблым. Мало кто туда хаживал, а тех, кто возвращались, так и вовсе не было. И вправду, идут они идут, и чем ближе они к болотам, тем идти тяжелее, натужнее. Воздух небесный пред ними сам собою сгущается, проходу не дает. Будто пузырь какой. Что ты будешь делать? Тут-то шило Омычу и пригодилось, щелкнул он пальцами, шепнул Тимофею, чтобы назад отошел, а сам возьми да и ткни шильцем в воздух застойный, непроходимый. Тот зашипел да и сдулся-скукожился, дальше проход открыв. Но тут опять новая напасть, дорога, по которой шли Омыч с Тимофеем Котофеевичем, раздвоилась. Остановился Омыч, затылок чешет, куда же дальше путь держать, ошибешься дорогой, дни потеряешь. Велика земля, кто знает, куда в очередной раз выйдешь? И нет чтобы камень какой путеводный тут стоял, или стрелка бы махонькая на земле была бы начерчена, так вот не было такого, а значит на чутье надо положиться. И лучше не на свое, человечье, которое может и слабину дать, а на кошачье, в тонких материях опытливое да проверенное. Что ж, как говорится, «слабый сомневается, а сильный за дело принимается»: выпустил тут Омыч Тимофея Котофеевича вперед, чтобы тот нужную дорогу учуял. А Тимофей Котофеевич и рад стараться, носом туда-сюда поводил, шерстку блескучую полизал, когти вытянул да и пометил лопух раскидистый, что на левой тропке стоял. «Значит нам туда дорога», – подумал Омыч, насупил брови решительно и дальше отправился. Долго ли шел Омыч с Тимофеем Котофеевичем – про то мне неведомо, да и Омыч про то не сказал, только думается, что долго, ибо путь их лежал где по степи необъятной, где меж околками березовыми, а где и чрез тайгу непроходимую. А кто хоть раз через тайгу ходил, тот знает, что через буреломы-буераки нелегко ноги нести, а уж особенно ночью. Того и гляди, заманят тебя огоньки блуждающие в чащу сырую да темную, а уж там и нечисть таежная подоспеет, и ну глазами сверкать да клыками щелкать. Сам не заметишь, как косточками белыми рассвет встретишь. Но наш Омыч был не из робкого десятка, да и не из пугливой сотни, к тому же помощник с ним был, дай Бог всякому. Шли они с Тимофеем Котофеевичем, шли, а чтоб нестрашно было – песни удалые горлопанили, то есть горлопанил, конечно, Омыч, а Тимофей Котофеевич ему подмурлыкивал. «Хороша наша сторонка, тут тебе Иртыш и Омка, Омск и вовсе пуп Земли, растуды его в туды». От такой залихватской песни вся нечисть, должно быть, и разбегалась…
Разбегаться-то она разбегалась, да не вся. Некоторая на ветках сидела да глазами лупала. Шли как-то Омыч с Тимофеем Котофеевичем ночным переходом, оттого что торопились очень, тут вдруг, чу, среди сучьев корявых, на осине трухлявой, движение какое-то едва заметное случилось. Остановился-сдержался Омыч, встал и Тимофей Котофеевич, на загривке шерсть дыбом, когти веером. Что там в ветвях шебуршит, думают, неужто лешак какой таежный каверзу готовит? Пойдешь далее, а он на спину сиганет и давай в клочья рвать, тогда уж поминай как звали, или станет шишками бросать. Тюкнет шишкой по темечку, оглушит да и уволочет в свое логово, детишек лешачьих кормить. Тоже удовольствия мало. Как тут на ветке ближней будто бы два фонаря-факела вспыхнули, батюшки-светы, да не фонари это вовсе, а два глаза огромных светящихся. А вкруг глаз-то этих и башка ушастая образовалась, а под нею и тулово пернатое, с лапами когтистыми загребущими. Батюшки-матушки, филин это! Да не просто филин, а всем филинам филин – разбойник клювастый, бровастый, головастый, кровь в жилах стынет. Заухал филин зловеще и давай на Омыча во все гляделки глядеть – завораживать. Схватился было Омыч за нож засапожный, а нож то возьми да из руки и выпади. Омыч так и присел, а филин дальше смотрит, будто бы душу через глаза хочет вынуть. Прыгнул тут Тимофей Котофеевич, на филина, но только воздух ночной когтями загреб. Зашипел кот от досады, спину выгнул, еще раз прыгнул, но и во второй раз не достал, будто и не филин это, а сгусток мрака ночного с глазами колодцами пылающими. Тут Тимофей Котофеевич к Омычу бросился и давай его лизать, царапать, кусать, да тормошить. Не бывать такому, чтобы тварь пернатая, хозяина со свету сжила, заглядела вусмерть. Не таков Омыч, да и Тимофей Котофеевич не такой, чтобы ночному страшилищу бой не дать! Пришел в себя Омыч от кошачьего тормошения, тряхнул головой кудлатой, пальцами щелкнул, чтобы, значит, сознание в ясность привести, да как закричит: «Ах вот ты какой, налётчик лесной, в гляделки со мною играть? Так будет тебе кузькина мать!» Уселся на землю покрепче Омыч, ноги скрестил, ладонями в колени уперся, шею вытянул и ну на филина також глядеть, глаза таращить.
Тут, опять же, надобно сказать, что не было равных Омычу в игре в гляделки. Бывало, соберется он с ребятами в круг и вызывает на потешный поединок любого. Вызовется против него какой, даже и самый серьезный малец, сядет напротив и давай на Омыча глядеть, не моргая, а потом как расхохочется, развеселится и ну по траве кататься, за бока держаться. А все потому, что Омыч глядит да глядит, а потом вдруг да невзначай такую рожицу скорчит, что любой от смеха не удержится. Всех переглядит, каждого заюморит! И сейчас так случилось. Смотрит филин на Омыча, будто дырку проглядеть хочет, смотрит и Омыч на филина, не смыкая очи, а потом то одним ухом шевельнет, то другим, то двумя сразу, и снова глядит. А вослед за шевелением ушей вдруг бровь домиком омским скособоченным поднимет или язык покажет, а потом как заголосит частушку: «Хороша наша сторонка, и не будет вашей Омка. Нас так просто не возьмешь и за пояс не заткнешь. Выигрыш будет ваш едва ли, мы и не таких взглядом раздевали». А что, правилами петь не возбраняется! Тут уж филин не выдержал, моргнул глазами-плошками, крыльями замахал, с ветки сорвался и, утробно ухая, будто от смеха давясь, в чащобу-то и полетел смущенный. А Омыч ему вослед еще кричит: «Край наш славится лесами, чащами, опушками, будет наша Омка вновь с зелеными лягушками». Улетел филин – вражья сила, а Омыч с Тимофеем Котофеевичем дальше отправились.
Шли они шли и вот одним вечером, не скажу, что особенно добрым, пришли они к самым Васюгановским болотам… Не знаю, как сейчас, не был давно, но в ту пору, о которой Омыч рассказывал, были Васюгановские болота местом зловещим, а уж в сумерках тем паче. По камышам белесый, будто белены объевшийся, ядовитый туман стелется, от воды стоячей гнилью древесной несет, кочки осклизлые, будто живые, из-под ног выворачиваются, жижа болотная норовит путников в глубь затянуть. Жуть и тихий ужас – да и только! Бредут Омыч с Тимофеем Котофеевичем, не разбирая дороги, палками-шестами дорогу впереди ощупывают, а вокруг них сгущается марево-туман, комары-кровососы поедом едят, над головами мыши летучие зубами скрежещут, трава колючая да ползучая за штаны цепляется, прохода не дает. А еще хлюпанье и причмокивание вдалеке какое-то разносится. Что тут будешь делать? Тимофей Котофеевич, хоть и храбр, как сородич его, туранский тигр, однако же, и он присмирел, ой не нравится кошкам вода! К Омычу жмется и ругается тихонько, по-своему, по-кошачьи, а Омыч, знай себе идет вперед, все ему нипочем. Наклонил голову лобастую, рукава засучил, даром, что мошкара свирепствует, ох. Будет сейчас кому-то худо!
Наконец-то расступились камыши, сник-пропал густой туман, и открылась перед путниками прогалина, а за ней озерцо почти высохшее, а посреди озерца стоит огромный ком грязевой, кверху сами знаете чем, и, опустив башку косматую, воду из источника Омского хлебает. Увидел такое непотребство Тимофей Котофеевич, к жаркой схватке изготовился, подпрыгнул высоко вверх да в воздухе то имя свое и изменил на Котофея Тимофеевича, а когда на землю на все четыре лапы приземлился, невидим стал. Имел он такое свойство – имя свое менять и в невидимого боевого кота превращаться, если надобность таковая имелась. И Омыч сдерживаться не стал, а как закричит:
– Это что тут за грязнуля, воду Омкину хлебает-всасывает, речку иссушает, добрым людям жить мешает!
Тут-то чудище лохматое голову от источника оторвало, поднялось во весь свой рост и как закричит на Омыча в ответ:
– А кому какое дело, я грязнуля или нет?! Уходи подобру-поздорову, а не то хуже будет!
– Хуже уже не будет, – отвечает Омыч, и опять спрашивает. – Ты зачем, мусорная гора, Омкину воду хлещещь, как из ведра? Не знаешь, поди, что нет людям житья без воды? Да и Иртыш наш мелеет, вот-вот захиреет!
А чудище ему опять в ответ:
– Ох, сладка в Омке вода, душу очищает, покой навевает, нервы успокаивает!
Тут ему Омыч опять
– Ты б себя в начале в порядок привел, а то вишь, грязь тут развел, когда на себя ты смотрел? Давно для помывки дозрел!
Не понравились чудищу такие слова оскорбительные, кинулся он было на Омыча, но не смог и шагу ступить, ибо весь грязью зарос, тиной болотной затянулся. Тут-то Омыч из баула мыло свое и достал, помните еще, он в дорогу его брал. И давай он мылом то чудище мылить, мочалом по бокам хлестать, пузыри пенить. Орет чудище, упирается, от Омыча отбивается, а Омыч все мылит его и трет, крики в расчет не берет. Мыл он чудище, мыл, пока всю грязь не смыл. Глянул Котофей Тимофеевич на бывшее чудище и обомлел, вот ведь диво, не чудище это, а самый что ни на есть настоящий Вододуй пред ними плещется, хвостом рыбьим помахивает, существо в наших краях редкое, почти забытое, можно сказать былинное. И стал этот Водудуй стараниями Омыча белым, румяным, как яблоко наливное, весеннее. Любо-дорого посмотреть!
Зажмурился Котофей Тимофеевич от удовольствия, ведь всем известно, что кошки чистоту любят и порядок, подпрыгнул-перекувыркнулся в воздухе и опять Тимофеем Котофеевичем стал. Смахнул Омыч пот со лба и говорит Тимофею: «Идти нам пора!». А потом уж и Вододую говорит:
– Вот и ты в кои веки умыт! Больше из Омки воду не пить! Лучше порядок здесь наведи, а иначе от меня пощады не жди!
Растрогался Вододуй от своей чистоты неземной, обнял Омыча и Тимофея Котофеевича за ухом почесал, а потом и попросил у Омыча кусок мыла духмяного, чтобы, значит, и дальше себя в чистоте держать, а болота окрестные в порядке. И пить из Омки воду зарекся, ну разве что по чуть-чуть, чтобы жажду утолить. И это правильно, ибо телесная чистота и душевная – рука об руку идут и друг другу не мешают. Распрощались Омыч и Тимофей Котофеевич с Вододуем и домой пошли, к следующему вечеру и пришли и историю эту нам рассказали.
А я, Егорка, а ныне почтенный бакалейщик и отец семейства Егорий Матвеевич, запомнил и нынче с вами поделился, ничего не утаил, ну, может, пару раз сбился. Закончилась сказка, как бубликов вязка, но мы еще испечем да налепим, чтобы читали мамы и папы, и не скучали дети!
