Фаина Орионовна
(Рассказчица – Фаина Орионовна, здешняя сказительница, личная приятельница Достоевского и Омыча. 1870-е годы.)
Доброго здоровьичка вам, дорогие! Коли не видали не слыхали меня до сей поры, так давайте знакомиться: кличут меня сказительницей Фаиной Орионовной, а приглашают для того, чтобы сказки сказывать разные омские – громкие, тихие, секретные, особые, каких более ни в каких краях не сложено. А вам сегодня стану сказывать я сказку про Омыча, его-то у нас каждый знает, кто-то и сам, со своего взгляда, а кто-то и с чужого слова; а кому Омыч покажется, да с кем подружится, тому удача крепкая будет во всех его делах на реке, хоть на воде, хоть на берегу, хоть в лесу, что по берегам стоит да пошумливает…
Сказка течет – не остановишь, слово вылетит – не догонишь, так и Омыч, бывало, у реки – как начнет свои истории рассказывать, так на всю ночь и заслушаешься. А что рассказать-то – у него завсегда найдется, он же в свою избушку который год подряд все самые главные журналы России выписывает, приходят они к нему аж из столицы! И «Вестник Европы», и «Отечественные записки», и Вестник географического общества, и «Современник»… Да и что там журналы – Омыч и сам как журнал, библиотека, архив! В его биографии есть чем поделиться! То расскажет, как ходил он по Иртышу далече, на север, до города Тобольска – и того далее, до тех самых мест таежных, где Иртыш с Обью сливается, да о том, какие в тех краях звери живут сказочные, да о том, каковы люди там – еще и тех зверей чудесатее… То вдруг вспомнит о старинном знакомце своем, Хорсе, ученике Брюсовом, о том что жил недолгое время в наших омских местах, да строил башни волшебные, невидимые, от неба до земли, да торил дороги воздушные – от Омска до Москвы и Петербурга, а в иную сторону – и до самого края моря-океана… А то вдруг самую простую сказку-историю расскажет, мальчишкам на радость, о золотом пескарике, али о подводной деве-красавице… и уж так все у нас его рассказы любят – едва ли не более, чем за все те удачки, что он рыбакам да охотникам приносит, и за все те волшебные деяния, коими любого, от мала до велика, от разных бед спасает.
Каждый, кто в гостях у Омыча побывал, тот много историй его слыхал, да после каждый на свой лад и другим рассказывал. А еще говорили они о том, что в избушке у Омыча видали. Вот об одном таком и я сказывать буду.
Живет у Омыча в дому кот – меховой живот, а величать его традиционно: Котофей Тимофеич – это сейчас, весной да летом, а вот осенью и зимой – наоборот его зовут: Тимофей Котофеевич, смотрите, не путайте! Уши-то у него будто рысьи, хвост у него будто лисий, а взгляд человеческий. Как посмотрит он на кого – так и кажется, будто все о тебе знает, и прошлое, и будущее.
Подружился как-то Котофей Тимофеевич с моей кошкой, Олимпиадой – Липочкой, по-домашнему. Моя-то кошка красавица, с одного боку бела, с другого черна, один глаз у ней синий, а другой золотой, ходит павою, хвостом вертит – все беды от дома нашего отгоняет. И была она поначалу кошка проста – ну, кошка и кошка, каких в каждом селе немало. А как с Котофеем Тимофеевичем подружилась, стал он ее всяким хитрым умениям учить – и каждый год она чему-то новому научается, а что это новое будет – никто до поры не угадает, зато все потом изумляются… Ох, да ладно, что это я все про кошку да про кошку, не о ней же речь! О ней как-нибудь после расскажу, а пока послушайте про кота.
– Омыч, – спрашивают иногда ребятишки, – а Котофей у тебя – говорящий кот?
– Обычно слушающий, – отвечает он им. – Но иногда и говорящий. Только не с кем ни попадя, а с кем сам захочет.
В избушке Омыча кот завсегда на печке сидел, а как захочет – то и на охоту ходил, его в лесу многие видели, да всегда ему дорогу уступали – такой он был весь из себя важный и суровый, будто и не кот вовсе, а ревизор лесной. Так и гулял сам по себе, но иногда и Омычу в делах его помочь не отказывался. Вот как было, к примеру, однажды… давно ли, недавно ли – никто не знает, да все помнят – как случилось, что Омычу довелось с тигром побеседовать.
С каким таким тигром, спросишь? Отродясь, скажешь, в Омских краях тигров не водилось? Ай, милай! Чего только у нас иногда не бывало – из того, что никогда не было! Вот так и с тигром: никогда-никогда, а однажды все-таки да появился. Хоть края у нас, право, не тигриные… холодно им тут, понимаешь! Но вот однажды, помню, было такое лето странное, будто бы и не здешнее. То жарко было, не по-нашему, не по-сибирски – что из дому не выйдешь! Потом вдруг подморозило не ко времени – так что из дому не выйдешь! А то вдруг дожди такие захлестали – что и из дому не выйдешь! У нас-то тут еще ничего, а вот в степях всю землю затопило.
Бывало, выйдут в степь, как обычно, охотники, птиц пострелять – и идут будто бы по болоту! Чуть не по колено в воде – там, где прежде в такое время одни сухие ковыли стояли. И вот выбрались как-то в погожий денек несколько наших мужичков-охотников на степные дали, дошли до своего места приметного, где завсегда добычи много было, только хотели как положено затаиться, глядь – а там Омыч сидит. Ну, радость-то какая! Это же всем известно, коли Омыча встретил, так во всем тебе сегодня фарт будет. Хоть в охоте, хоть в рыбалке, хоть в какой работе.
– Здорово, Омыч! – кричат ему издали. А он головою качает: «Тише, братушки, тише… тут у нас дело серьезное».
Подходят к нему, а он чуть в сторону указывает… Глядят, а там – ух ты господи, зверь какой невиданный в здешних краях! Тот самый тигр, лежит под деревом, будто отдыхает…
– А вы его, братушки, не троньте, не для того он здесь, не для охотников добыча, – Омыч говорит. – Вон вы идите в ту сторону, уток постреляйте, их там столько, что вам на всю деревню достанет…
– Не тронем мы тигра твоего, Омыч, просто посмотрим… А что ты с ним делать-то будешь?
– Да вот не знаю… поговорю с ним сначала по-хорошему, а там уж и решим.
И пошел к тигру этак запросто, как будто к своему приятелю, как привычно ему было с нашим белолесным любым зверем беседовать. Да только тигр-то зверь особый, не волк, не медведь... Не сложился у них разговор. Омыч к нему и так, и эдак. А этот полосатый – знай хвостом по земле колотит да щерится.
Возвращается Омыч к нашим охотникам деревенским, да и говорит: «Нет, не понимает он по-нашему. Оно и понятно, нездешний он, не тутошний. Я же знаю, откуда он пришел – вон оттуда, с юга, с Больших Гор, летом нашим жарким нынешним, видать, соблазнился… Есть за здешними степями, далеким-далеко, южные горы, вот за теми горами тигры-то и живут. А этот молодой еще… шел-шел, да и заблудился!».
– И что же делать будешь, Омыч?
– А что тут делать? Толмача нам надо, чтобы на его, на тигрином языке говорил. Призадумался Омыч, да в свою избушку пошел. Она-то как раз на тот случай неподалеку и стояла, вот прямо там, на грани меж степью и полями. Ушел Омыч, а охотники не знают, как и двинуться. Тигр-то он глазами своими огненными следит, чуть шевельнешься – рычит, зубы свои огроменные показывает, ни вперед ни назад двинуться не дает – вдруг да набросится! А стрелять-то не станешь, коли Омычу обещал! Вот так охотнички и призастыли…
Да только недолго это продолжалось: чуть погодя смотрят – вновь Омыч из избушки своей выходит, да уж не один: а с ним вместе Котофей Тимофеевич его идет, красавец меховой. Так вместе и подошли, тут-то Омыч ему, дружку своему, на тигра и указывает – мол, давай, хвостатая душа, поговори с ним по-свойски, по-кошачьи. Может, тебя одного он и поймет. Так скажи ему, что здесь ему не место, зима-то скоро нагрянет, а он, полосатый, зверь к холодам не привычный, сгинет тут у нас ни за грош. Да и к чему ему тут бытовать, вдали от своих родичей? Так что ты ему, Тимофеич, дорогу верную укажи, как тому тигру домой воротиться.
И что же думаешь? Пошел Котофей, мал да удал, с тигром беседовать. Тот-то поначалу на него вроде как рыкнул сердито – ох, думаем, тут-то и конец пришел нашему Тимофеичу! А однако же ничего, смотрим, – вроде как понимают они друг дружку. Гость полосатый уж перестал себя хвостом по бокам охаживать да зубы скалить, а вроде успокоился, стоит да слушает. А Котофей Тимофеич – то мявчит, то мурчит, то рыкает, то будто слова говорит, да не по-кошачьему, не по-человечьему и не по-тигриному, а на каком-то вовсе языке неведомом. Даже сам Омыч головою покачал, на это глядючи.
А Тимофеич-то все говорит, а тигр-то все слушает. Да прочь нейдет – видать, не верит, упрямится, не хочет уходить, куда сказано, а снова злиться начинает. Морду свою полосатую воротит да глухо так ворчать начинает, рыком утробным, от которого всем охотникам жутковато стало. Понял тут Котофей, что добрым словом от такого гостя ничего не добьешься, да как взвился в воздух аж на сажень, а то и более – да как закричит в воздухе слова странные, будто человеческим голосом:
– Чиефомит Йефоток!!
Тигр аж на задние лапы от такого присел, а потом как рванулся – да так и побежал – куда положено побежал, на юг, в свои края родные, к своему тигриному племени, за степями да горами живущему. Так ни разу и не оглянулся.
А Котофей Тимофеич – будто и не было ничего: шерстку свою расфуфыренную пригладил, усы распушил, и давай к Омычу ластиться, домой проситься… так вместе обратно в избушку свою и пошли.
Охотники только и спросили у них вслед:
– Дяденька Омыч… а что это такое твой кот тигру напоследок крикнул, отчего он так скоро убежал отседова?
– А это, братушки, его такое слово, самое заветное, только в самый страшный и опасный миг применимое. Как видит он, что опасно становится, да пора жизнь свою спасать – так крикнет свое имя сзади наперед человеческим голосом – от того любой страх перед ним и расступается. А отчего да почему так выходит – я того не ведаю. Хочешь, сам у него спроси – может и ответит, коли захочет.
Вот с тем и ушли.
