РАССКАЗЫВАЕТ ПЕТР ДЕМЕНТЬИЧ
(Рассказчик – Петр Дементьич, из крестьян, староста поселка Волчий. 1870-е годы)
Стану сказывать сказку сибирскую, сказку речную да степную, что сказывается по-особому. Сказка моя – она как речка лесная, ласковая, началом начинается, середкой разливается, концом в другую сказку уходит, а кто мою сказку перебьет, тот ни начала, ни конца не найдет, да и самой сути не поймет.
Сказку буду сказывать про Омыча, нашего родного иртышского, кто реке и всей рыбе в ней хозяин, кто Пребелым Лесам и зверю здешнему знакомец и приятель, кто люду омскому – верный друг и товарищ, а ребятне – наставник и вспомоществователь. Тот самый, кто и петухов здешних, местных и неместных, петь учил. Кто он такой, Омыч, да откуда взялся – не спрашивай, ниоткуда не взялся, всегда здесь был, еще с той поры, когда ни города здесь не было, ни крепости, и у самих рек названий не было, но не всегда показывался, и не каждому, а только кому сам захочет. А кто раз его увидит, тот уже не забудет, он сам-то ростом невеличкой, борода с сединкой, глаза с чудинкой, не молод и не стар, на рыбалке да охоте – ловчее любого молодого будет, а историй знает – больше любого старца.
Где найти его? Это тебе каждый скажет, да не каждый найдет. Кто-то скажет, что в лесу он живет, а кто-то у самой реки его избушку видал. Одни скажут: «Да прямо вот в деревне у нас, на окраине его домик стоит». А другие: «Бывал я у него в гостях, да только было это очень далеко, в глуши лесной, за полями да оврагами, да через рощицу наискосок, до самых Болот Предшествий, да через 19 ручьев вперепрыжку…». «Это как же это возможно такое?» – подивятся нездешние. А здешние да знающие ответят: «А вот так и возможно, у нас-то в Омске и не такое увидишь!». Просто избушка Омыча сама за ним ходит. Где сам Омыч – там и дом его. Если в лесу охотник или грибник заплутавший попросится к нему на ночлег – повернется Омыч спиною вперед, веточку или соломинку сорвет, на ней будто на дудочке заиграет, а потом как рукою махнет да скажет: «Обернись!» – повернешься ты, а избушка его вот она, в двух шагах стоит, да так в землю вросла, будто век здесь простояла. Снаружи маленькая – внутри просторная, снаружи ночь – а внутри светло как днем, и обед всегда готов, как будто заранее хозяина и его гостей дожидается. Коли один к нему зайдешь – так на одного гостя и приготовлено. А если, бывало, целая ватага мальчишек забежит, грозу переждать – так и тогда на всех хватит отобедать от души – и ушицей, и пирогами, и грибами жареными, да еще и на дорожку с собою пару ватрушек прихватить.
Хорошо у Омыча в избушке, интересно, столько вещиц любопытных повсюду расставлено, будто с разных концов света собранных. Вот только что откуда взялось, Омыч редко рассказывает, все отмахивается да отнекивается. Вот однажды один старый его знакомец, краевед здешний, прицепился к нему – все «Расскажи да расскажи»…
– Омыч, сколько мы с тобой рыбы наловили, сколько костров сожгли, а поговорить по-настоящему, по-серьезному, никогда и не доводилось. Ты ведь сколько лет живешь – расскажи, как оно там в прошлом-то было?
– Да по-всякому бывало, – скажет, а после молчит многозначительно.
– Но мне же знать хочется… Вот прямо бы за углом тебя поймал, да все выведал, но ты же такой могучий комочек… так просто не поймаешь. Ну давай, расскажи, как там было-то? Какую-нибудь историю такую – с боями, погонями, приключениями разными и победами!
– Было, было… разное было. Ну хорошо. Вот как раз ночью я недавно вспоминал, любопытнейший случай. Знаешь, как говорят – у самых смелых народов всегда есть внутри какой-то другой народ, еще более смелый. И вот как-то лет 200–300 назад, кочевал я с одним таким народом – гораздо севернее, чем сейчас. Холодно там было, но приятно. По снегу… ягоды из-под снега… Так вот: у одного моего приятеля, Борубека, любовь случилась. А я его давно хорошо знаю – пару тысяч лет. Он человек серьезный, уж коли влюбился, то влюбился! А тут незадача – отец у девушки весь из себя такой хан-хан, самый ханский хан! И ему говорит: «Пошел вон!».
А Борубек-то, друг мой, тоже ханского рода. А он тоже кочевник. У него тоже конь. У него тоже сабля. У него тоже шапка. И все! И тогда наш Борубек решил: стану я стратегом, стану я воином – и за этим ко мне пришел. А уже была зима. Входит он в юрту, полог распахнул – а за ним такой снежный ветер, что у меня сразу чай остыл, а вместо хлеба – полный рот снежинок. Сели мы с ним, устаканились – чай пьем, хлеб едим, медом закусываем. Разработали мы с ним план. И он был не просто военный, а политический, потому что в целью нашей было не просто умыкание девушки, а победа политическая.
«Пойдем, Борубек-джан, – говорит Омыч, – к воину Сивогривому надо. Как-нибудь втроем, глядишь, и победим». Пришли к Сивогривому, он показал, как надо бить – поскольку зима, ноябрь, то нужно бить вот такими вот только приемами, а кричать лучше всего «Ва-ха-ха!». Потому что «Ва-ха-ха!» боятся все в ноябре. Настроились мы, нашили себе белых халатов и залегли на пути, где тот хан неизбежно должен был пройти-проехать. Лежали в снегу полдня и все бы себе, наверно, отморозили, но мы же народ умный, веселый! Так что горячительное с собой было – потому и справились. А как время пришло – взяли да напали!
Голову хану замотали белым и увезли далеко-далеко… ну точнее, это ему так казалось, а мы-то на самом деле просто на месте кружились. А потом свет темный рассеялся, и мы сделали ужасную вещь. Мы на его простыне, которой была обмотана голова, маленькой уйгурской кисточкой поставили желтую точку. И он моментально закричал: «Всё, дальше не надо, согласен!»
«А где погоня?» – спросишь ты… А мы до этого гнались за его ставкой, ордо. Бешено гнались. Потому что у него были самые лучшие кони, самые лучшие верблюды в этой части степи. А мы были пришельцы, с плохими коняшками с юга. Так всё и закончилось. Теперь мы с ханом подружились, всей компанией с друзьями пьем сакэ, которое он себе ящиками из Японии привозит. Поем замечательные орнаментальные песни.
Вот так оно иногда и бывало – как нападет на Омыча такое особое настроение, повествовательное, тогда у него только и можно что-то выведать…
А бывает, что выйдешь на реку поутру, на самом рассвете – а Омыч уже тут, из избушки своей выходит, потягивается, да тоже на реку идет, а идти-то ему – два шага. Потому что избушка-то уже здесь, как ни в чем ни бывало – вот она, прямо у реки и стоит, да будто всегда тут и стояла – с одной стороны речной тиной залеплена, с другой – рыболовными сетями на просушку увешана. Омычу ходить-то далеко самому бывает лень, так он что делает? С вечера задумает, где поутру хочет оказаться, да с той задумкой и спать ляжет. Перед тем все окна-двери в своей избушке наглухо закроет да скажет: «Где плотва да караси – меня на реку неси…» – да с тем и заснет. А чуть первые лучи солнышка из-за дальнего леса повыглядывают – тут и Омыч все двери-окна распахнет – а река-то вот она, только и дел, что с крылечка спуститься!
Большое это везение каждому рыбаку, местному иль пришлому, старику или мальчишке малому, Омыча встретить у реки!
– Слышу, вижу, не обижу, кто к речке с добрым словом, тот и домой с уловом! – скажет он. – Здоров будь, человече! Чай на рассвете-то клев хороший?
– Здравствуй, дедушка Омыч! Коли река позволит – то и хороший!
А клев-то, он завсегда хорош будет, если Омыча встретишь, и он тебе удачи пожелает. Столько поймаешь, что насилу и унесешь! Тогда даже самый мелкий захухрик, с удочкой из ветки кривой, с крючком из гвоздика ржавого, который ранее с реки ничего, кроме пары тощих ершиков не приносил, да и тех по случайности, – вдруг как почнет самых жирных карасей одного за другим из воды таскать! Так что у него самого глаза на лоб от удивления лезут. А Омыч на то чуть издали глядит да посмеивается – и недаром, это же он сам тому парнишке весь улов и направил. А как же он это сделал? А вот так же, как и с избушкой своей. Коли будет у Омыча к тому настроение, то он веточку или соломинку сорвет и заиграет на ней, будто на дудочке, да так чуднó, что люди той музыки не слышат, а слышат одни лишь рыбы подводные: для них-то он и играет. Как соберутся на эти звуки караси и налимы, так и направит он их своей дудочкой всем косяком на крючок к рыбаку.
А бывает, что и наоборот – коли придет к реке какой пентюх сквалыжный, со злыми помыслами, то на таких Омыч завсегда сердится. Тогда тоже достанет свою дудочку, сыграет свою музыку – да всех карасей и уведет к другому берегу или заставит спрятаться под коряги. Так что злодею никакого улова, кроме старого лаптя расплетенного, из реки и не достанешь.
